Последние сутки. Ровно двадцать четыре часа, а потом — свобода. Или что там ждет после этого бесконечного круговорота сирен, криков и тишины, которая гуще крика.
Новичок, которого он должен обучить, смотрит на него широко раскрытыми глазами. Чистые, еще не уставшие глаза. У самого такие были, кажется, лет сто назад.
Смена началась как обычно — вызов к старику с гипертоническим кризом. По дороге он монотонно объясняет новичку, где лежит что в сумке, как проверить давление, не глядя. Руки сами помнят каждую застежку, каждый предмет. Тело работает на автомате, а мысли уже где-то далеко — в тишине собственной квартиры, где нет этого запаха дезинфекции, страха и пота.
"Главное — не впускай слишком глубоко", — говорит он преемнику, когда они везут женщину с переломом. Новичок кивает, не понимая. Как объяснить, что если впустишь — эти лица будут приходить к тебе ночами, а тихий плач ребенка в соседней машине станет звучать у тебя в висках?
Очередной вызов — ДТП. Разбитая машина, крики, стекло под ногами хрустит как лед. Он работает быстро, точно, его пальцы сами находят вену в дрожащей руке пострадавшего. Новичок замирает, глядя на кровь. "Дыши", — бросает он ему через плечо. — "Если перестанешь дышать ты — не сможешь помочь им".
Час за часом. Инфаркт в три утра, роды в пятиэтажке без лифта, подросток с передозом. Он объясняет, показывает, поправляет руки новичка. Голос его ровный, почти бесстрастный. Только по едва заметной дрожи в пальцах, когда он зажимает артерию, можно понять, сколько это все стоит.
Рассвет застает их на вызове к одинокой старушке, которой просто стало одиноко. Он не торопится, дает новичку послушать сердце, измерить давление. "Не все вызовы — о спасении жизни", — тихо говорит он. — "Иногда нужно просто быть рядом".
Последний час. Они сидят в карете, пьют холодный кофе. Новичок задает вопросы, записывает что-то в блокнот. Он смотрит на него и видит себя много лет назад — того, кто верил, что может всех спасти.
"Готов?" — спрашивает новичок, когда на табло загорается новый вызов.
Он смотрит на свои руки. Они помнят каждый спасенный пульс, каждую остановившуюся жизнь, которую не удалось вернуть. Эти руки устали.
"Да", — говорит он, и это "да" звучит и для вызова, и для чего-то другого. Для того, чтобы передать эстафету. Для того, чтобы наконец остановиться.
Он заводит двигатель. Сирена включается автоматически, режу звук утра. Еще один вызов. Последний.
